От рыка до плача

В субботу вечером, на День города, «Музеон» звучал иначе, чем обычно. Вместо привычного городского гула — горловой резонанс, перестук джембе, женский плач, уходящий в небо. Сцена «Каплям» на несколько часов стала местом, где встретились шаман из Эвенкии, калмыцкие панки, мордовские хранительницы обряда, и другие этнические артисты. Это был «Звук Евразии» — фестиваль, где древность не консервируют, а оживляют.

Потомок шаманов

Максим Карамзин, он же Ултан Кай, появился на сцене бесшумно, будто вышел из леса. На нём средневековый наряд — серьги XVII века, традиционные очки из бивня, на груди — амулет. Он родился в посёлке Полигус, что в Эвенкии, — там, где, по легенде, шаман предсказал падение Тунгусского метеорита. «Мой первый язык — тунгусский», — говорит он спокойно, без рисовки. Русский начал учить в школе, сейчас думает на двух языках сразу, хотя в Москве почти не с кем говорить по-родному: «Только старики помнят, но их здесь нет».

Максим не просто поёт — он продолжает дело предков. Кормит духов, поминает род, не бросает камни в воду, потому что «обидишь духа». Он не убивает насекомых: муравей или паук может оказаться переродившимся родственником. «Для нас всё живое, даже земля дышит», — признался нашему корреспонденту артист. И уверенно добавил: «Я до сих пор делаю обряды. Предки — за спиной. Если их не помнить, они не помогут».

На сцене он берёт варган — маленький алтайский инструмент с дугой и струной. Звук металлический, колючий, пронзительный — почти рык. «Металл отгоняет злых духов», — поясняет он. Потом начинает горловое пение — низкое, вибрирующее, будто земля гудит. Объясняет: это подражание оленю, его хорканью на бегу. Но предупреждает: без наставника учиться опасно, можно потерять сознание от переизбытка кислорода. «Поэтому мой мастер-класс — пятнадцать минут, не больше».

И цитирует на эвенкийском: «Минула мерен, дармина, ялде, туреди, дунне, дду». Переводит сам, мягко, почти по слогам: «Язык родной, язык далёких предков, как сказочно и мудро ты звучал». Окружающие в этот момент замерли.

«Потрясающе! Тронут до слез», — признается зритель Михаил, который пришел на Звук Евразии с женой и тремя дочками.

Фото: Игорь Харитонов

Плачем и смеемся

Следом — «Мерема». На сцене пять человек, среди них студенты, для которых эрзянский — не родной. «Хочешь не хочешь — выучишь», — улыбается перед выступлением Екатерина Модина, худрук коллектива. Родом она из Пензы, но ее бабушка пела по-эрзянски, и в пятом классе Екатерина пошла в фольклорный кружок — так началась дорога. Сейчас преподаёт национальную культуры в университете, возит студентов в экспедиции и записывает бабушек, которым под девяносто.

«Их нужно сначала вывести на это состояние, — рассказывает она про редкий и непривычный вид пения: плачи. — Потом они входят в транс, и остановить невозможно». Одна из таких записей — бабушка у печки, поющая о погибшем сыне. «Весь дом плакал. И съёмочная группа — тоже. Хотя многие не понимали слов».

Группа «Мерема» существует шестнадцать лет. Сначала пели только аутентику, акапелла. «Публика не росла, — признаётся Екатерина. — Тогда мы завернули всё в современные биты — и нас начали слушать». Она вспоминает мордовское поверье: чем больше секундовых созвучий в песне, тем сильнее звук прорезает пространство. «Чтобы боги услышали». Так рождается тот самый плач — чистый, пронзительный, от которого сжимается горло.

Между тем, выступление самой «Меремы» исключительно жизнерадостное. Публику качает, зрители выстраиваются в импровизированные хороводы.

Фото: Игорь Харитонов

С запахом полыни

Третьим актом — калмыцкая группа HAGRIN со своей брутальной эстетикой. Чёрные костюмы, электроника, жёсткий ритм. «Хадрин — старинное калмыцкое женское имя, — пояснил при этом фронтмен Руслан Дуляев. — И ещё это выкрик, энергия: „ха!“. Мы его в йоге подсмотрели. Но нам кажется, это про нас».

Их жанр — этнический электропанк. «Мы не про клюкву, — доверительно объясняет Руслан. — Мы про ночную степь, про звездопад, про запах полыни. В Москве об этом не расскажешь — здесь нет простора. А там небо — куполом, и ты лежишь и смотришь. И это уже в нашей музыке».

Фото: Игорь Харитонов

У них есть песня на стихи калмыцкого поэта Хасыра Сям Бельгина — «Волга и степь». Руслан цитирует: «Когда мне грустно — вспоминаю Волгу. Когда беда — вспоминаю Волгу. Когда счастлив — тоже вспоминаю Волгу. Мы не делим людей по крови. У нас общая история. Волга — общий берег».

HAGRIN выступают и на Красной площади, и в индустриальных ангарах. «Энергетика — вот что важно, — говорит Руслан. — Тексты сейчас пишут даже нейросети, а энергетику не подделаешь. Мы танцуем, мы кричим, мы здесь». И этот крик, сквозь электронику и панк-драйв, звучит как рык, рвущийся из степи.

Фото: Игорь Харитонов

Тем временем за сценой — хороводы, варганы, кокошники, языковые практикумы. Кто-то учится говорить «здравствуйте» на языках, которых никогда не слышал.

В этом году на «Звук Евразии» поступило 105 заявок из 56 регионов — от Ямала до ДНР. Почти триста музыкантов хотели попасть в финал. В «Музеоне» же выступили шестеро: к троим героям репортажа присоединились воронежская «Арника», карельский Noid и петербурженка Екатерина Долматова.

«Звук Евразии» организует Гильдия межэтнической журналистики при поддержке Министерства культуры России и Президентского фонда культурных инициатив. Но на сцене об этом не говорят — здесь общаются дыханием и ритмом. И пока звук жив — живы традиции. Без пафоса. Просто люди, которые помнят. И звук, который невозможно забыть.