Подмастерье хороших мастеров

Фото: Артур Новосильцев/АГН «Москва»
В 2025 году актёр был удостоен кинопремии «Бриллиантовая бабочка» за роль в фильме «Двое в одной жизни, не считая собаки».

Режиссёр Александр Адабашьян — о киноуниверситетах, послевоенной Москве и воле случая.

«Когда слышу от коллег, что кто-то устал от популярности, говорю, что нужно было выбирать другую профессию – например, укладчика шпал. Это хорошо оплачивается, и никто не будет просить автограф», – говорит кинодраматург, художник-постановщик, актёр, кинорежиссёр, заслуженный деятель искусств России Александр Адабашьян.

Ребята с нашего двора

– Александр Артёмович, вы говорили, что в вашей жизни большую роль играл случай. О каких судьбоносных случаях речь?

– Я родился после войны, в 1945-м. В 4 года у меня нашли туберкулёз в открытой форме. Тогда это был, по сути, приговор. Папа начал искать санаторий в Крыму, как вдруг раздался звонок: «В НИИ туберкулёза доктор Купцова набирает группу детей для экспериментального лечения». И я отправился к ней в диспансер. Главным правилом было максимальное количество времени проводить на воздухе. Днём мы спали на неотапливаемой террасе. Нас заворачивали в коровьи шкуры со специфическим запахом, мы лежали на веранде, как поленья. Ещё были исследования и ежедневные уколы. Я не просто вылечился – болезнь ушла без следа. Хотя не всем так везло. Позже, когда на съёмках фильма «Родня» Никиты Михалкова я подружился с Нонной Мордюковой, она рассказала, что её младший брат лечился там же. В его случае с туберкулёзом справиться не получилось.

– Это чудо для послевоенного времени – вылечить открытую форму туберкулёза…

– Другая история случилась в 40 лет, когда меня отправили на консультацию в онкобольницу на Каширке. Там я по записи случайно попал к Инке Финогеевой, которую не видел со времён детской компании. Она стала гематологом. Узнав, что в поликлинике мне назначили прогревания, она выругалась. Мне сделали операцию, потом курс «химии». А в начале 1980-х был случай в Колумбии, на съёмках фильма Сергея Соловьёва «Избранные»: внезапно так заболел живот, что я не мог с места сдвинуться. Мне стучали в номер, а я не мог даже доползти до двери. Коллеги побежали к портье, меня доставили в местную больницу. Спасло, что в кабинет зашёл опытный врач.Увидев снимок, он произнёс по-испански: «Он же сейчас умрёт». Оказалось, что у меня перитонит. Со мной был представитель посольства, который это услышал и забил во все колокола.

– Где вы росли в Москве?

– На Нижней Масловке. У дома был большой двор. Было понятие «ребята с нашего двора». Если ты шёл по скверу и видел, что задирают мальчишку «с нашего двора», было святое дело вступиться. Недалеко от дома был кинотеатр «Салют». Бабушка меня часто туда водила, взяв слово, что я не расскажу маме, потому что мы должны были гулять, дышать воздухом в сквере.

– Школьные годы как вспоминаете?

– Родители отдали нас с братом во французскую спецшколу. Спецшкол с иностранным уклоном в те годы на всю Москву было две: № 1 – английская и наша под № 2. Мы удивлялись решению родителей, потому что тогда знание иностранного языка казалось бессмысленным: за границу, не считая дипломатов, выезжали единицы. Но вот прошло 10 лет после окончания Строгановки, и я попал за границу. И сразу заговорил. Французы не верили, что язык я учил в СССР, говорили, что запас слов и произношение такие, словно учили меня носители. Школе я благодарен. Сейчас она носит имя Ромена Роллана.

«Овсянка, сэр!»

– Вы окончили Строгановку, но ваша жизнь связана с кино – как художника-постановщика, сценариста, режиссёра и актёра.

– Первую свою роль, а это был вождь краснокожих, я сыграл в школьном драмкружке. А в кино меня привёл Никита Михалков. Первой нашей совместной картиной, где я работал художником, был его режиссёрский дебют «Свой среди чужих, чужой среди своих». Там же Никита впервые снял меня в эпизодической роли. Мои киноуниверситеты происходили способом, который я считаю единственно верным: в качестве подмастерья при хороших мастерах.  

– С Никитой Сергеевичем у вас много работ, в том числе и как сценариста: «Пять вечеров», «Неоконченная пьеса для механического пианино», «Очи чёрные». В «Пяти вечерах» у вас ещё изумительный актёрский дуэт с Людмилой Гурченко, а всего на вашем счету более 40 ролей. При этом зрители зачастую в первую очередь вспоминают вашего дворецкого из «Собаки Баскервилей» с фразой «Овсянка, сэр!». Не обидно?

– Нет. Когда Брежнев вручал награду гениальной Фаине Раневской, не удержался и произнёс фразу её героини из «Подкидыша»: «Муля, не нервируй меня!» (улыбается).

– Кем были ваши родители? Как-то вы обмолвились, что вы, человек с армянской фамилией, не знаете армянского языка. 

– Да, армянского не знаю. И в Армении был два раза. 

Мама у меня была наполовину армянка, она никогда не жила в Армении. У неё очень сложная история. 

Её отец окончил Тимирязевскую академию, по убеждениям был толстовцем. Даже сохранилась фотография с похорон Толстого, где дедушка идёт у гроба писателя в первых рядах. После окончания академии он работал на Кавказе, заведовал имением лекарственных трав. А вот судьба бабушки так и осталась для меня семейной тайной. Знаю, что она погибла молодой, когда мама была ещё маленькой. Дедушка так и остался вдовцом, растил маму, пока его не репрессировали. Потом каким-то образом мама познакомилась с папой, и они поженились, что удивительно, потому что она – дочь врага народа, а он был ярым коммунистом. 

Отец окончил Ново­черкасский политехнический институт, делал карьеру, связанную с автоматикой и чёрной металлургией. Сначала в Москве каким-то трестом управлял, а позже в серьёзном министерстве главком заведовал. Моя тётя, сестра папы, когда я приходил к ней в гости, пыталась учить меня армянскому, но ничего не вышло. 

Досье

Александр Адабашьян окончил МВХПУ (бывшее Строгановское) в 1971 году. Прерывал учёбу на три года: служил срочную службу в ракетных войсках. Как режиссёр дебютировал в 1990 году с фильмом «Мадо, до востребования», где сыграл Олег Янковский.